Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Ему нужно было рассказать. Не кому-то конкретному, а миру. Историю о ней. О Нине.
«Вы знаете, что такое настоящий свет?» — начинал он, когда кто-то замедлял шаг. — «Это не от лампы. Это когда она входила в аудиторию».
Он описывал её не как картинку из журнала. Он говорил о деталях. Как она поправляла очки, конспектируя лекцию. Как смеялась, чуть сморщив нос. Как горячо спорила на комсомольском собрании о квотах для рабочей молодёжи, а через час могла цитировать Есенина шёпотом, глядя в осеннее окно.
«Она носила простенькое платье в горошек, — вспоминал Шурик, глядя куда-то мимо слушателя. — И коричневые туфли на низком каблуке. Но когда она шла, казалось, это не асфальт под ногами, а нечто другое. Более значительное».
История их встречи была обыденной и волшебной одновременно. Студенческий субботник, разгрузка книг для библиотеки. Он уронил тяжёлый том, она подняла, отряхнула обложку и сказала: «Берегите знания, товарищ». И всё. Для него всё.
Он рассказывал не о страстных свиданиях. О другом. О том, как они могли молчать вместе, сидя на этой же скамейке. Как она проверяла у него чертежи, ворча на неаккуратность линий. Как однажды, в промозглый ноябрьский день, она поделилась с ним последней конфетой-подушечкой, разломив её пополам строго по шву.
«А потом её распределили, — голос Шурика терял силу. — Далеко. На стройку века. Она уезжала, полная идей. Говорила, что будет поднимать страну. Писала сначала. Короткие, деловые письма о прогрессе работ. Потом реже. А потом... связь оборвалась. Не трагично. Просто жизнь развела в разные стороны».
Шурик не говорил, что это трагедия. Он настаивал, что это была любовь. Самая полная. Та, что даётся один раз. Не из-за страсти, а из-за того чувства правильности, которое она принесла.
«Иногда кажется, что она не настоящая была, — признавался он, и в его глазах мелькала тень улыбки. — Слишком уж цельная. Как героиня из правильного романа. Но я-то знаю. Знаю, как она боялась темноты и как пела под дождём, когда думала, что никто не слышит».
Прохожие слушали минуту-другую, кто-то кивал, кто-то торопливо уходил. Но Шурик не обращал внимания. Он говорил не для сочувствия. Он просто хранил её образ здесь, на этой скамейке, в лучах заходящего солнца. Студентка. Комсомолка. Просто красавица. Его Нина. Живая в каждом его слове, в каждой неровной интонации его тихого, настойчивого голоса.
